Попросила соседка молодожена Ромку, помочь обои поклеить у неё в квартире

Проводница вагона, расторопная дородная женщина с темным пушком усов, обходилась с пассажирами на удивление уважительно. Когда она собирала билеты, то с пытливым прищуром глянула на молодую пару. У нее был наметанный глаз опытной железнодорожницы, умеющей хорошо разбираться в пассажирах. Негромко, участливым голосом она спросила у Орешниковых:

— Вы, извиняюсь, никак молодожены?

В ответ они рассмеялись. Такое обращение напоминало о их новой роли, к которой ни он, ни она как следует еще не привыкли.

— Ну-ну… Желаю вам счастливого начала в семейной жизни,— опять тихонечко произнесла проводница и, уходя из купе, ободряюще подморгнула им, будто родня.

Молодые решили провести свой отпуск у знакомой пожилой пары по фамилии Филипчук и сейчас направлялись к ним.

Как-то ликующим ясным утром старики собрались поехать в лес по грибы и молодых с собой пригласили. У запасливой хозяйки для всех нашлись корзины и кошелки. Перед самым уходом на автобусную остановку к старикам неожиданно заглянула соседка по дому — Софья Михайловна и, узнав о поездке, присоединилась к ним. Ее тут же познакомили с Орешниковыми, она в общем-то понравилась и Светлане и Роману.

Это была миловидная женщина лет тридцати пяти. Ничего лишнего она не говорила в автобусе, лишь печально, как бы с затаенным укором взглядывала на Орешниковых, словно бы оценивая их и чуточку чему-то завидуя. Степан Максимыч, улучив минутку, сообщил Роману на ухо, что соседка — вдова и блюдет себя строго, как монашенка.

— Кандидат наук, педагогических,— добавил он уважительно.— И мила, и умна, а поди ж ты, одинока.

— Закончила ли, Софьюшка, ремонт своей квартиры иль нет? — осведомилась у соседки Вера Кондратьевна.

Софья Михайловна опять взметнула глаза на Орешниковых, как бы спрашивая, интересно ли им это знать, потом ответила вроде бы только для одного Романа:

— Оклею спальню обоями, и точка. Может, сегодня вечером и займусь, если ничего не помешает.

— И все сама возишься, без помощников?

— Сама. Где их взять, помощников?

Софья Михайловна сидела в автобусе рядом со Светланой, и Роман невольно сравнивал их. В своей жизни он знал не слишком-то многих женщин. В сущности, весь его опыт познания любви, женских красот ограничивался Светланой. Сейчас, приглядываясь к соседке и к жене, он поймал себя на том, что невесть почему отдает предпочтение первой, Софья Михайловна выделялась какой-то прирожденной женственностью, округлостью плеч, белой гладкой шеей. На нее хотелось смотреть, ловить ее взгляд…

Подумав так, Роман поспешил одернуть себя: каждой женщине — свое. Светлана тоже хороша, непосредственна, доверчива, кожа у нее бархатистая, нежная. Нет, что ни говори, а его жену даже сравнивать с кем-то грех, она единственная, ни с кем не сравнимая. Жена, женушка…

Через полчаса грибники уже бродили по лесу.

Роману попадались грибы не часто, преимущественно сыроежки, но он не унывал и по-мальчишески радовался удаче жены, если та что-либо находила. Светлану охватывал восторг, она вскрикивала, привлекая к себе внимание других:

— Ура! Попался, голубчик! Ай да красавчик, ай да молодец!

Меньше всех везло Софье Михайловне, которая то незаметно уходила вперед, то вдруг отставала, и приходилось кричать ей, чтобы она не затерялась в лесу. В кошелочке у нее лежало с десяток далеко не самых лучших грибов, но это не огорчало ее. Орешниковым она сказала, как бы оправдываясь:

— Разве вся прелесть в грибах? Важно подышать лесным воздухом, отвлечься от суеты, дать отдых глазам, уму, сердцу. Мы ведь, увы, пленники города. Я вот впервые за лето выбралась в лес… А вы часто бываете на природе? Любите ее?

Вопрос опять относился только к Роману, он ответил и за себя и за жену:

— Мы еще не разобрались. Поживем — увидим.

— Ну ты, положим, не очень-то охоч до красот природы,— с намеком ввернула Светлана.

Софья Михайловна делала вид, будто искала грибы, однако было похоже, ей просто хотелось разговориться с приглянувшимся молодым мужчиной. Когда Светлана отошла в сторонку, она снова обратилась к Роману:

— Видать, у вас славная жена. Вы, конечно, счастливы? Или тоже пока не разобрались?

Теперь ему послышалась в ее голосе не то насмешка, не то тайная зависть, и он не сразу сообразил, что ответить этой не очень-то понятной ему женщине.

— Ура, еще один белый попался,— донесся из сосняка ликующий возглас Светланы.— Иди, Ромка, взгляни-ка!

Он ринулся было в ту сторону, где скрывалась жена, но Софья Михайловна удержала его за руку. В ее больших глазах таились мольба и какая-то надежда… У Романа вдруг мелькнула мысль, что эта милая женщина, вероятно, тяготится своим одиночеством, тоскует о счастье, которым она дорожила бы преданно, если бы оно далось ей.

Они немного прошлись, похрустывала под ногами высохшая хвоя, Софья Михайловна сказала просяще и чуть виновато:

— Не поможете ли вы мне сегодня закончить оклейку комнаты обоями? Работенки на час-полтора. У меня все приготовлено.

Предложение было столь неожиданным, что Роман растерялся. Что оно означало? Да и какой из него помощник, если этим он никогда не занимался.

Софья Михайловна усмехнулась:

— Может, разрешение молодой жены требуется? Так спросите.

— Нет, зачем же!

— Вот и отлично. Буду ждать. Смотрите же, не подведите.

Тут снова Светлана покликала к себе мужа, и Роман устремился в чащобу разлапистых сосенок. Он вознамерился тотчас же сказать жене об уговоре с соседкой Филипчуков, но, увидев ее, восторженную, с великолепным белым грибом в руке, лишь похвалил за удачу. Собственно, ничего грешного не было в том, что одинокая женщина, затеявшая ремонт квартиры, попросила помочь ей, однако как могла расценить просьбу Светлана, он не знал. Наверное, все-таки будет лучше заговорить об этом после возвращения из леса.

Вскоре Софья Михайловна присоединилась к Филипчукам и уж не отходила от них ни на шаг. Она заметно повеселела, рассуждая вслух о том, как хорошо хоть изредка выбираться за город, в лесное великолепие.

Роман слушал их вполслуха, а сам все казнился: сказать ли жене? А может, он просто раздувает из мухи слона?

Когда после обеда Вера Кондратьевна и Светлана стали на кухне обрабатывать грибы для сушки, он от нечего делать тоже взялся за нож. Но женщины, увлекшись нехитрым делом, посмеялись над ним, выпроводили его за дверь. Ему стало скучно, неудержимо потянуло из дому.

— Пройдусь по городу, коль вам мешаю,— сказал он жене, почему-то побаиваясь, как бы его не остановили в эту минуту.

— Не забудь, в девять вечера в кино!

— Помню, помню! — бросил ей Роман уже в дверях.

На улице он постоял в раздумье за углом дома, потом повернул назад, прошелся по тротуару. У соседнего подъезда его негромко окликнул женский голос:

— А я вас ожидаю! Увидела в окно и — сюда.

Роман остановился, дивясь тому, как искренно обрадовалась ему Софья Михайловна и какие у нее, оказывается, светло-серые глаза в густых ресницах.

— Выпало свободное время, вот, значит, и того…

— Да-да, понимаю, все понимаю,— перебила она его, увлекая за собой в подъезд.— Вдвоем быстренько управимся с оклейкой. Дело-то нетрудное для четырех рук.

Жила Софья Михайловна на четвертом этаже, и, пока они поднимались по ступенькам, Роман запыхался, пожалуй, не столько от ходьбы, сколько от охватившего его волнения, от предчувствия чего-то тайного и необычного. Хозяйка не суетилась, не сыпала любезностями, была просто приветлива, хороша в простеньком халате.

Ни в коридоре с зеркалом в полстены, ни в большой комнате с золотистыми гардинами ничто не напоминало о ремонте, все стояло на своем месте, пол поблескивал свежевысохшим лаком. Много было причудливых поделок из древесных корней и ветвей, умело преображенных человеческой фантазией.

Софья Михайловна грустно заулыбалась:

— Нет-нет, это не мое увлечение. Это хобби мужа.

Однако, как ни оглядывался Роман, ничто больше не напоминало ему о ее муже. Ни одной мужской фотографии, ни одной мужской вещи. И он, сам не зная почему, тихо и участливо спросил, была ли она счастлива в замужестве.

На какое-то время она посерьезнела.

— Что ж вспоминать прожитое? Было, минуло, не вернется…

Софья Михайловна вздохнула, повела его в малую комнату, служившую ей и спальней и кабинетом,— там стояла отодвинутая от стены с двумя подушечками тахта, и письменный стол, накрытый газетами. Со стен были содраны старые обои, а новые, уже нарезанные по размеру, лежали на полу. Бери их, смазывай клеем и прикладывай к стене. Вот и вся работа.

— Что ж, приступим? — спросила хозяйка и предложила запросто: — Да вы снимите пиджак, засучите рукава, так будет удобней.

Он послушался ее. Его разбирало скрытое любопытство, как развернутся дальнейшие события и как поведет себя Софья Михайловна. Да и самому ему были по душе и эти необычные хлопоты, и деятельная расторопность миловидной женщины с такими соблазнительно обнаженными руками.

А она, повязав косынкой волосы, чтобы не мешали, намазала клеем отрезок обоев, потом взобралась на стул и ловким, рассчитанным движением пришлепнула верхний конец к стене — нижний поддерживал Роман, в чем и заключалась его помощь.

Близость к женщине, ладная фигура которой, казалось, обдавала манящим теплом, не то чтобы смущала Романа, а как-то томительно волновала его. Ему было приятно случайно касаться ее рук, видеть округлости груди. И он нет-нет да и ловил себя на мысли, что, наверное, не будет страшным грехом, отступничеством, если ненароком поцелует ее, и вообще следует с ней держаться посмелей. Ну а коль она оскорбится, можно все превратить в безобидную шутку.

— Ваша Светлана знает, что вы подрядились в качестве подручного? Сказали ей?

— Нет, я ничего не говорил.

— Почему? Сейчас же сообщите ей, телефон в большой комнате.

Роман не мог объяснить себе, отчего у него так получилось. Обругав себя свиньей, он тут же взялся звонить. В открытую дверь Софье Михайловне была видна лишь его рука, крутившая телефонный диск. Голос у него звучал напряженно, как у провинившегося.

— Света, ты не волнуйся, я скоро буду, может, через часок.

Роман ожидал попреков от жены: все-таки он, ловчила и эгоист, оставил ее одну со стариками, а сам сбежал. Но она была в хорошем настроении и только спросила:

— Ты где сейчас, Орешников?

— По соседству,— решился он на полную откровенность.— Помогаю комнату обоями оклеивать.

— Какую комнату? Кому? Ты разыгрываешь меня, Орешников?

— Да нет же, серьезно! Комнату Софьи Михайловны. Она попросила меня, я согласился… А ты чем занимаешься, женушка?

— Вместе с Верой Кондратьевиой пироги пеку. К ужину.

— Ты молодчина, Орешникова! Удадутся пироги — за обе щеки буду закладывать. Согласна? Чего примолкла?

В трубке слышалось лишь дыхание Светланы, вот она заговорила, но уже не игриво-беспечным, а строгим голосом:

— Вот что, Орешников… Смотри у меня! Не забывайся. Я не ревную, просто напоминаю. Ждем тебя через час. Можешь и ее пригласить на пироги. Мы ведь с тобой тоже люди гостеприимные. Не так ли, дорогой муженек?..

Пока Роман объяснялся со Светланой, Софья Михайловна стояла в задумчивости у окна, прислушивалась. Даже себе она не хотела признаться, что позавидовала чужой жизни, чужому счастью и что некому ее пожалеть, никто не называет ее ласковым словечком — женушка…

— Ваша жена ревнива? — спросила она как бы между прочим.

— Не знаю, пока не было повода,— помедлил Роман.

Софья Михайловна продолжала работать старательно, с таким видом, будто хотела заверить, что ничего важнее для нее сейчас не существовало. Выждав, не добавит ли он чего-либо к сказанному, она заговорила, не поворачивая к нему головы:

— Если вас любят, значит, могут и ревновать. Мы, женщины, такие. Я, бывало, ревновала мужа к каждой юбке, плакала от обиды, унижения, горя. Словом, женское сердце способно бог знает на что.

Роман попробовал представить Светлану в гневе и не смог, в воображении она рисовалась такой, какой бывала в обычные дни,— спокойной, ласковой, не способной огорчаться, устраивать семейные сцены.

Когда стены были полностью оклеены, комната стала просторной и золотистой от желто-оранжевых узоров на обоях. Софья Михайловна притомилась, присела на тахту и подумала: все у нее есть — работа, жилье, достаток, здоровье. Если бы еще появился в доме, в этой уютной, давно обжитой двухкомнатной квартире, такой же, как Роман Орешников, покладистый, добрый мужчина, муж. Как бы она заботилась о нем, готовила бы обеды, стирала рубашки. Но кто скажет, где его, желанного, отыскать, где встретить?..

Софья Михайловна невесело улыбнулась своим мыслям и тут вдруг заметила, что обои под потолком не окаймлены тонкой полоской. Забыла наклеить, а без окаемки совсем же не то, что надо!

— Последнего мазка, последней точки не хватает в картине, как говорят художники! — воскликнула она и, посмотрев на Романа, опять взобралась на стул, который Роман для безопасности поддерживал. И они смеялись без всякой причины, просто потому, что закончили работу, поговорили о том о сем, узнали немного друг друга. Софья Михайловна хотела было спрыгнуть на пол, да пошатнулась и наверняка упала бы, если бы ее не подхватил Роман. И все же они не устояли на ногах, неловко рухнули на тахту. Он почувствовал запах ее волос, ее податливость, мельком увидел тугие круглые коленки. Она увертливо замотала головой, пряча губы и выдыхая испуганным шепотом:

— Ах, Господи, да что ж это мы!.. Да как же так можно?..

Но вот ее губы сами нашли его рот, и Романа обдало такой жаркой волной, которой он не в силах был противиться…

Потом они молча, вытянувшись во весь рост, лежали неподвижно. Солнце уже держалось на спаде, комнату заполнял мягкий янтарный свет. Роман покосился на Софью Михайловну, увидел на ее щеках по царапинке- морщинке, чего до этого не замечал. В тот же миг в голове у него мелькнуло: как же он теперь предстанет перед Светланой? Что скажет? Прежде никаких угрызений совести он не знал, душа его была чиста и распахнута. А теперь, хватит ли смелости посмотреть ей в глаза?..

— Мне надо идти, Софья Михайловна.

Она быстро запахнула халат, тщательно пригладила волосы, прижала ладони к щекам.

— Что ж, иди. Только давай-ка на посошок на дорожку.

Роман отметил про себя: она держалась спокойно, неестественно, без всякого смущения. И все же почему-то у него не поворачивался язык называть ее Соней, мог лишь по имени-отчеству.

В большой комнате она выставила на стол коньяк, бутерброды с колбасой, яблоки на тарелке и предложила выпить за прожитый день, за всяческие удачи в жизни, за его и свое счастье. И опять, как во время знакомства, лицо ее обрело выражение независимости, достоинства, будто она владела тем, что дано не каждой женщине.

— Ни о чем не сожалей, Роман,— заговорила она рассудительно, как бы прислушиваясь к самой себе.— И, пожалуйста, пойми меня правильно. Живешь, работаешь, ходишь по улицам, навещаешь соседей и друзей, а радости почти никакой. Вот и собираешь ее где попало по крупицам, как птаха. Я оказалась бы на седьмом небе, если бы вышла замуж и было бы о ком заботиться. Не получается. Иной раз нахлынет такая тоска, губы кусаешь. А годы проходят, и впереди ничего, кроме… кроме крупиц.

Софья Михайловна понурила голову, отвернулась, должно быть, почувствовав себя самой несчастной женщиной на земле. Роман испугался, как бы она не расплакалась, поспешил утешить:

— Да-да, я понимаю, понимаю…

— Значит, ты не считаешь меня блудницей?

— Ну зачем же так?

— Спасибо. Верю тебе. Только вот еще что… Смотри, не признавайся своей. Ей ни к чему знать. Раз так случилось, это должно касаться лишь нас двоих.

Роман опять признал ее совет разумным и сразу утешился мыслью: не он первый и не он последний. Не так-то много на свете верных мужей и жен. Изменяли и изменяют, и от этого мир не гибнет, человечество не скудеет. Есть людские трагедии куда пострашней, а Светлане — что ж? Скрыть от нее все, и точка. Конечно, лучше бы не попадать в такую ситуацию, но коль уж споткнулся — чертыхнись, дружище, подосадуй и шагай себе дальше, да поосторожней.

Они еще выпили, теперь окончательно напоследок, но тут вдруг звякнул дверной звонок. Софья Михайловна, накинув на плечи косынку, вышла в коридор.

— А я за своим муженьком! — услышал Роман голос Светланы.

— Здесь он, здесь! — излишне громко произнесла Софья Михайловна.— Проходите, пожалуйста.

Светлана остановилась в замешательстве: почему у Романа беспокойный, виноватый вид? Глаза его сильно косили, на скулах выступили красные пятна. Что вообще все это означало?

Софья Михайловна поспешно пояснила:

— Понимаете, закончили оклейку комнаты и вот решили, так сказать, отметить… Хотите глоточек?

Роман все еще выглядел ошеломленным, избегал встречаться взглядом с женой, и это не могло укрыться от Светланы. Ее охватило сначала смятение, потом закрались тревога и страх. Была какая-то тайна между мужем и хозяйкой, произошло что-то непозволительное, постыдно-гадкое. Зря, что ли, они так долго оставались вдвоем? И хоть догадка еще не укрепилась, но уколола молодую женщину в самое сердце. Она не знала, как назвать ту силу, которая смяла и придавила ее,— ревностью ли, оскорблением, только ей захотелось поскорей выбежать вон.

Как ни уговаривала ее Софья Михайловна, она не притронулась к рюмке. Чтобы сбавить напряженность, избежать опасного объяснения, Роман тоже взялся упрашивать жену, заискивающе заулыбался, засуетился, повторяя одну и ту же фразу:

— Конечно, мы должны выпить втроем! Непременно втроем!

Светлана лишь страдальчески морщилась, отворачивалась от него, испытывая смешанное чувство неловкости и злости. Тогда хозяйка, дабы не молчать, пригласила гостью посмотреть, как выглядит в новых обоях малая комната. Она сказала приветливо:

— По-моему, получилось чудно, я довольна. А как вам?

Светлана обозрела комнату из дверей, дальше не прошла. Взгляд ее скользнул по тахте с разбросанными, измятыми подушечками, и она вдруг изменилась лицом, как-то сжалась.

Казалось, Софья Михайловна угадала, о чем подумала Светлана. Она покосилсь на Романа, потом быстро и аккуратно разложила подушечки на тахте. У Светланы дрогнули губы, она заторопилась, но для приличия все же сказала мужу:

— В кино пора. Забыл? Филипчуки ждут.

Роман проворно надел пиджак, поспешил за женой.

Софья Михайловна проводила их до лестничной площадки.

— Жаль, что уходите,— проговорила она на прощанье,— Ну да ладно, заходите в другой раз.

Светлана не сомневалась — приглашение относилось только к Роману, только он был нужен этой невесть откуда взявшейся женщине. И она зло отозвалась с лестницы:

— Другого раза не будет, это точно!

В ответ Софья Михайловна пожала плечами. Немного погодя она увидела в окно, как Орешниковы — она впереди, он чуть поотстав — вошли в соседний подъезд. И перестала о них думать.

В тот вечер Орешниковы никуда не пошли. Они выпили по стакану чаю, съели по кусочку пирога, удрученные, безучастные, молчаливые, будто чужие. Вера Кондратьевна заметила эту перемену в них, шепнула Светлане на ухо, не случилось ли чего неприятного.

— Нет-нет, мы ничего…

— Ой, не хитри, молодка!

Старую хозяйку не так-то просто было провести, и Светлана, пряча глаза, поспешила к себе в комнатку. Роман устремился за женой, да Степан Максимыч удержал его расспросами о Москве, о его работе в коммунхозе, и он разговорился, отвлекся от тягостных мыслей.

А Светлане было тяжко и муторно. Она плюхнулась в кресло и закрыла лицо ладонями.

Роман пришел к ней, с минуту простоял у окна, выжидая, не заговорит ли Светлана. Та молчала, затаившись в кресле. Не выдержав паузы, он присел на корточках, удушливо промолвил:

— Я виноват, чувствую себя подлецом. Прости, пожалуйста.

— Не надо объяснений, мне все ясно…

Роман попробовал заглянуть ей в лицо, она отворачивалась.

— Другой бы отрицал, увертывался, а я, видишь, каюсь.

— Скажите-ка, доблесть какая редкостная!

— Да-да, каюсь. Каюсь, чтобы потом не мучиться!

Светлана вскочила и опять опустилась в кресло.

— Совесть? Хорош муж! Где она была, твоя совесть, когда ты с той, чужой… Нет у меня с сегодняшнего дня веры в тебя, Роман. Не могу уважать, не могу простить. Такая уж я… Наверно, мы что-то не так сделали с самого начала. Говорят, где тонко, там и рвется. Вот и у нас оборвалось. И теперь не связать, не склеить.

Ее стала донимать дрожь, трудно было говорить. Роман призывал не спешить с выводами, не ослепляться ошибкой, она больше не слушала его, будто оглохла, но потом взяла сумочку и зонтик, потопталась по комнатке и вышла. Он тоже второпях надел пиджак, бледный, отчаявшийся, устремился за ней.

— Не ходи за мной, прошу,— сказала ему Светлана в коридоре.— Мне надо побыть одной. Можешь ты это понять?

На улице она села в первый подкативший автобус и, пока ехала по городу, с которым, как казалось ей, уже начала сживаться, думала о том, что вот и закончилось ее свадебное путешествие. По-воскресному нарядные горожане прогуливались туда-сюда, сидели на скамейках в сквере, толпились у кинотеатра. Так будет до темноты, до первых ночных звезд. Потом возвратятся домой, в свою семью, чтобы завтра с утра заняться привычными делами и заботами. А ей, Светлане, нечего больше делать в этом опрятном, утопающем в зелени, не слишком шумном и не очень бойком городе…

Конечная остановка оказалась у железнодорожного вокзала. Она вышла из автобуса вместе со всеми, прошлась по станционным залам. Пассажиры, молодые и старые, с чемоданами и сумками, дожидались своих поездов. По их терпеливым лицам было видно — у каждого есть какая-то цель, каждого что-либо ждало впереди. А что ей надо тут, среди отъезжающих? Перед расписанием она, запрокинув голову, простояла минут пять. На Москву поезд отходил ровно в полночь. Очередь у кассы была небольшая, и она купила билет.

Свой чемодан Светлана укладывала в сумерках. Роман в отчаянии уговаривал ее, умолял не впадать в горячку— она отмалчивалась. Тогда он помчался на вокзал и тоже купил себе билет. Вещей у него было куда меньше, чем у нее, все вместилось в сумку и глянцево-черный портфель, с которым он ходил на службу в свой коммунхоз.

В городе уже горели уличные огни, и, хоть до отхода поезда оставалось еще два часа, они вышли с чемоданами попрощаться с Филипчуками. Старики ахнули в изумлении: чего-чего, а уж такого непонятного поспешного расставания они не ожидали. Степан Максимыч, раззадорясь, усадил их на стулья, потребовал с отцовской строгостью, шевеля клочковатыми бровями:

— Сказывайте, какая причина отъезда?

— Никак поругались насмерть?— заволновалась более догадливая Вера Кондратьевна.

Светлана не сдержалась, с презрением кивнула на Романа:

— Это вы у него спросите, ему отвечать.— Тот заерзал на стуле, краснея. А Светлана с непримиримой мстительностью закончила свою мысль: — Да-да, спросите!

Вера Кондратьевна, что-то смекнув, принялась было рассуждать о семейной жизни, о верности и неверности супругов, но они не отзывались на ее слова. У Светланы были холодные, вроде бы заледенелые глаза, казалось, она просто выжидает сейчас время, чтобы не томиться лишний час на вокзале. А Роман смотрел в окно, угрюмый и молчаливый. На ум пришла мать, и ему стало совсем не по себе.

Светлана вдруг расплакалась, сидела, крепилась и вот — навзрыд, со всхлипами, так ей стало нестерпимо жалко себя, обманутую и обиженную. Вера Кондратьевна кинулась утешать ее, увела в кухню, а когда туда сунулся и Роман, велела ему уйти.

— Да что ж ты этак-то терзаешься, милая?—запричитала она сочувственно.— Нельзя впадать в отчаяние. Жизнь-то ваша только начинается, всяко может случиться.

Глоток воды успокоил Светлану. Она насухо вытерла глаза, с трудом перевела дух.

— Не буду больше. Все.

Вера Кондратьевна тихо сказала:

— Может, у вас еще обойдется. Семейная жизнь ох какая неровная дорожка. Главное ведь что? Разбежаться в разные стороны легко, а оградить любовь от беды трудно.

Больше Вере Кондратьевне сказать было нечего, и она умолкла. Когда наступила минута расставания, они поскорей простились с Филипчуками и отправились на вокзал.

Поезд отошел точно по расписанию. В вагоне Орешинковы оказались в разных купе, и, как только замелькали и окнах удалявшиеся вокзальные огни, Роман побежал к проводнику договариваться, чтобы им, мужу и жене, ехать вместе. Но двух свободных полок в одном купе не оказалось, да и поменяться с кем-либо не удалось. Он не на шутку огорчился, сник и ушел к себе, повторяя шепотом:

— Какая нелепость! Все против меня…

Светлана в душе даже обрадовалась такому обстоятельству. Ей было бы несносно, тяжело видеть Романа рядом с собой.

В купе уже устраивались спать, она тоже расстелила постель на верхней полке и, взобравшись на нее, укрылась простыней.

Мысли ее сбивались, путались, одна сменяла другую, тревога наплывала, как туман, как едкий дым.

Светлана повернулась лицом к стенке и заснула под стук колес. А проснулась рано-раненько, вместе с солнцем. Огромное, малиновое, оно катилось по краешку земли, как сказочное чудо, будто хотело обогнать приближавшийся к Москве поезд, в котором возвращались после свадебного путешествия двое, ставшие друг другу чужими.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Попросила соседка молодожена Ромку, помочь обои поклеить у неё в квартире