Хочу попросить тебя, сынок, уважь старую, свези меня в деревню к себе домой

Последние весны все становились капризнее: то дождь, то разгуляется, а то и снег ударит к Майским праздникам.

Михаил Ульянович остановил такси. Тяжело поднявшись на третий этаж, он стал тихонько отпирать дверь. Последние два месяца каждый вечер, подходя к этой двери, он со страхом думал: а вдруг уже поздно?

Мать была очень слаба. Высохшая, тонкая, как лозинка, с прозрачным, светлым лицом, она уже не поднималась.

Михаил прошел в прихожую, разделся и, пока причесывался перед зеркалом уловил вдруг, будто кто-то поет.

Он прислушался. Это было невероятно, непостижимо: мать пела. Голос ее, дрожащий, чуть слышный, тянулся, казалось, из последних сил.

Он никогда раньше не слышал, чтобы мать пела. Всегда в работе, в заботе, не до песен тут. А может, и слышал, да забыл. Годы, годы… Самому уже под пятьдесят.

Чтоб не спугнуть старую, он долго сидел в прихожей, пока не затихла песня, а как потух, замер голос, осторожно приоткрыл дверь.

Мать лежала, свесившись головой с подушки, и будто спала. Мать подняла голову.

— Сынок,— сказала она почти весело и посмотрела ему в глаза своими радостными глазами.

У него запершило в горле, но мать взяла его руку, погладила своей, холодной и шершавой, успокоила:

— Не надо, сынок, не убивайся попусту. Знает сверчок, когда взлететь на шесток.

Глаза ее наполнились слезами, а в этих слезах вдруг вырос и проплыл, покачиваясь, тополь, что рос под окном.

— Хочу попросить тебя, сын, уважь старую…

— Все что хочешь, мама…

Она вздохнула, подняла руку, словно хотела, как маленького, погладить его по голове, но рука упала, не дотянувшись, замерла на одеяле ладонью кверху.

— Свези меня домой, сынок…

Он удивился:

— А разве ты не дома?

Он увидел, как у матери устало опустились веки, испуганно спросил:

— Может, я тебя чем обидел? Или жена? Скажи, не таись…

Мать только покачала головой, но ничего не сказала и не открыла глаз, видно, совсем ослабла, забылась.

Один остался у матери сын, а домой все равно не вернулся, застрял в городе, институт закончил, женился. Забыл? Да нет, письма слал, звал к себе, а она не могла. Ну как бросить двор, и усадьбу, и деревню, и речку? На деревне помаленьку строились. Лишь ее хатенка стояла бесприглядная, косясь на прохожих кривыми позеленевшими окнами. Одной-то разве сладить?

Однажды пробудило ее рано солнышко. Глянула на него, потом на речку — три березы над ней,— все, все оглядела вокруг, будто раньше и не видела, потом поднялась и пошла собирать узелок: две кофты, юбка, ботинки. Завязала потуже и пошла по дороге. Кошка пробежала за ней немного, а потом отстала, вернулась.

Так никто и не проводил, никто не встретился, хоть всю деревню протопала, никто не спросил: «А куда ж это ты?»

И только мать одна знала, что идет она в город, к сыну.

Теперь, говорят, на деревне полегчало, и народишко появляться стал. А у нее не осталось там небось ни кола ни двора.

И все равно, все равно тянуло ее домой. Душа птицей рвалась, чтоб взглянуть хотя бы одним глазком.

Как пережила эту ночь, не знает, а утром пришел сын и сказал:

— Ну что ж, мать, раз просишь…

Они ехали в машине: сын на переднем сиденье, а мать сзади, лежала курчонком — сколько ей надобно места-то? — и глядела в заднее оконце на улицу.

Машина вдруг почему-то остановилась.

«Наверное, колесо лопнуло»,— подумала мать, а сын открыл дверку и сказал:

— Приехали.

Он хотел ее взять на руки, как в городе выносил из квартиры, но мать вдруг попросила:

— Дай-кось сама попробую.

Держась за плечи сына испуганными, трясущимися руками, она сделала шаг и почувствовала: стоит. Похвалила себя: «Молодец, Ульяниха». Шагнула еще. И еще. И так шаг за шагом, опустив в землю глаза, словно цепляясь за нее, она дошла до крыльца. Села на крыльцо и только тогда огляделась.

Хата стояла все такая же: с покосившимся углом и соломенной крышей, будто и не коснулось ее время, а в окнах были даже целы все стекла, только грязные, помутневшие. За хатой виднелась речка, и дальше подросток — лесок. Мать облегченно вздохнула:

— Вот ладненько, и жить есть где, а уж я-то думала…

Михаил Ульянович растерялся:

— Но ведь ты просилась поглядеть только. Я же не могу тут больше оставаться: на мне ответственность!

— А ты бери ее, ответственность свою, да и поезжай назад, разве ж я тебя неволю?

Он не на шутку рассердился:

— Да что ты говоришь, мать! Чепуха какая. Не могу же я тебя одну оставить!

— Зачем одну? Ты племянницу мою разыщи. Нюру…— Мать хрипло рассмеялась, вспомнила: — Забыл небось, как она тебя из речки вытащила?

Скоро прибежала Нюра, толстая, размашистая, громкая.

— Ах ты радость моя, тетечка! — запела-запричитала она еще с порога. — Да как же ты надумала? Слыхали, совсем плоха стала.

Она сбегала домой и принесла сала, огурцов и все потчевала:

— Чем богаты…

А мать лежала на постели, уютно положив большие руки на грудь, глядела на ее суетню и улыбалась молча, будто про себя берегла что-то хорошее.

Ночь в деревне наступает быстро, и уже далеко за полночь, уставший от бесконечных просьб и уговоров, уезжал Михаил Ульянович в город, и было у него на душе ой как тягостно.

На следующее утро он сразу позвонил в колхоз, и, как они и договорились, в конторе ждала звонка Нюра и прокричала в трубку: за тетеньку чтоб не беспокоились, все теперь в наших руках, и чтоб завтра не звонили, с самого утречка на работу уйдет, сев заканчиваем, не до звонков уж.

Оставалось ждать теперь воскресенья, хоть было и боязно: не доживет мать. А в воскресенье, когда он уже собрался в дорогу и ждал вызванное на дом такси, почтальон принес письмо. Конверт ему показался каким- то тяжелым, и у него заныло сердце: наверное, от Нюры. Но, разорвав конверт, он с трудом, еле разбирая каракулины, прочел:

«Дорогая моя детка Михаил Ульяныч», — прочел и удивился: никогда раньше он не получал от матери писем, не знал даже, что она и писать-то умеет. А мать писала: «Пишу я тебе моя детка, чтобы ты не беспокоился и работал бы честно а я уж сама теперь об себе позабочусь, слава богу здоровье поправилось. Вчерась посадила в огороде грядку луку а напротив как раз моей хаты построил колхоз кафе-столовку такую и называется Лилия, так что жить мне теперь не скучно весь день, люди и люди ходют питаются и приходила бригадирша Марья Даниловна десяток яиц принесла и еще намекала про тебя как почему ты домой дескать не возвращаешься на свою родину, приезжай моя детка здоровье свое хоть поправишь, а еще говорила Марья Даниловна, что анжинеры у нас в колхозе дюже страсть как нужны вот и все мои новости. Остаюсь жива и здорова и низко тебе кланяюсь. Твоя мать Христинья Ивановна…»

Загрузка ...
Вранья.Нет